Hettie (hettie_lz) wrote,
Hettie
hettie_lz

"Россия в концлагере" - цитаты из конца

Я вот даже скачала книгу в текстовом виде, чтобы можно было цитаты копировать, а то набирать - абсолютно сил нет.

Я знаю, что уже несколько человек начали ее читать, так что, возможно, еще обсудим. А в этом посте я просто хотела привести длинную цитату из конца книги - когда Солоневич, его брат и сын - все сбежали из концлагеря, оказались на территории Финляндии, и самое страшное все уже позади, а ощущения у всех - поганые... Прочитайте...

И, словно вылившись из шторма, сидели мы на неизвестном нам берегу и смотрели туда, на восток, где в волнах коммунистического террора и социалистического кабака гибнет столько родных нам людей… Много запоздалых мыслей и чувств лезло в голову… Да, проворонили нашу родину. В частности, проворонил и я – что уж тут греха таить. Патриотизм? Любовь к родине? Кто боролся просто за это? Боролись: за усадьбу, за программу, за партию, за церковь, за демократию, за самодержавие… Я боролся за семью. Борис боролся за скаутизм. Нужно было, давно нужно было понять, что вне родины – нет ни черта: ни усадьбы, ни семьи, ни скаутизма, ни карьеры, ни демократии, ни самодержавия – ничего нет. Родина – как кантовские категории времени и пространства; вне этих категорий – пустота, Urnichts. И вот – проворонили…

И эти финны… Таежный мужичок, пограничные солдаты, жена начальника заставы. Я вспомнил финских идеалистических и коммунистических карасей, приехавших в СССР из Америки, ограбленных как липки и голодавших на Урале и на Алтае, вспомнил лица финских «беженцев» в ленинградской пересылке – лица, в которых от голода глаза ушли куда-то в глубину черепа и губы ссохлись, обнажая кости челюстей… Вспомнился грузовик с финскими беженцами в Карелии, в селе Койкоры… Да, их принимали не так, как принимают здесь нас… На чашку кофе их не приглашали и кастрюль им не пытались чистить… Очень ли мы правы, говоря о русской общечеловечности и дружественности?.. Очень ли уж мы правы, противопоставляя «материалистический Запад» идеалистической русской душе?

***


И вместо того ощущения, которое я ожидал, вместо ощущения достигнутой наконец цели, ощущения безопасности, свободы и прочего, и прочего, в мозгу кружились обрывки тяжелых моих мыслей и о прошлом, и о будущем, а на душе было отвратительно скверно… Чистота и уют этой маленькой семейной казармы, жалостливое гостеприимство жены начальника заставы, дружественное зубоскальство пограничников, покой, сытость, налаженность этой жизни ощущались как некое национальное оскорбление: почему же у нас так гнусно, так голодно, так жестоко? Почему советские пограничники (советские, но все же русские) встречают беглецов из Финляндии совсем не так, как вот эти финны встретили нас, беглецов из России? Так ли уж много у нас прав на ту монополию «всечеловечности» и дружественности, которую мы утверждаем за русской душой? Не знаю, как будет дальше. По ходу событий нас, конечно, должны арестовать, куда-то посадить, пока наши личности не будут более или менее выяснены. Но вот пока что никто к нам не относится как к арестантам, как к подозрительным. Все эти люди принимают нас как гостей, как усталых, очень усталых, путников, которых прежде всего надо накормить и подбодрить. Разве, если бы я был финским коммунистом, прорвавшимся в «отечество всех трудящихся», со мною так обращались бы? Я вспомнил финнов-перебежчиков, отосланных в качестве заключенных на стройку Магнитогорского завода, – они там вымирали сплошь; вспомнил «знатных иностранцев» в ленинградской пересыльной тюрьме, вспомнил группы финнов-перебежчиков в деревне Койкоры, голодных, обескураженных, растерянных, а в глазах – плохо скрытый ужас полной катастрофы, жестокой обманутости, провала всех надежд… Да, их так не встречали, как встречают нас с Юрой. Странно, но, если бы вот на этой финской пограничной заставе к нам отнеслись грубее, официальнее, мне было бы как-то легче. Но отнеслись так по-человечески, как я – при всем моем оптимизме – не ожидал. И контраст с бесчеловечностью всего того, что я видал на территории бывшей Российской империи, навалился на душу тяжелым национальным оскорблением. Мучительным оскорблением, безвылазностью, безысходностью. И вот еще – стойка с винтовками.

Я, как большинство мужчин, питаю к оружию «влечение, род недуга». Не то чтобы я был очень кровожадным или воинственным, но всякое оружие, начиная с лука и кончая пулеметом, как-то притягивает. И всякое хочется примерить, пристрелять, почувствовать свою власть над ним. И так как я – от Господа Бога – человек, настроенный безусловно пацифистски, безусловно антимилитаристически, так как я питаю безусловное отвращение ко всякому убийству и что в нелепой моей биографии есть два убийства – да и то оба раза кулаком, – то свое влечение к оружию я всегда рассматривал как своего рода тихое, но совершенно безвредное помешательство – вот вроде собирания почтовых марок: платят же люди деньги за такую ерунду

Около моей койки была стойка с оружием: штук восемь трехлинеек русского образца (финская армия вооружена русскими трехлинейками), две двухстволки и какая-то мне еще неизвестная малокалиберная винтовочка: завтра надо будет пощупать… Вот, тоже, чудаки люди! Мы, конечно, арестованные. Но ежели мы находимся под арестом, не следует укладывать нас спать у стойки с оружием. Казарма спит, я – не сплю. Под рукой у меня оружие, достаточное для того, чтобы всю эту казарму ликвидировать в два счета, буде мне это понадобится. Над стойкой висит заряженный парабеллум маленького пограничника. В этом парабеллуме – полная обойма: маленький пограничник демонстрировал Юре механизм этого пистолета… Тоже – чудаки ребята…

И вот я поймал себя на ощущении – ощущении, которое стоит вне политики, вне «пораженчества» или «оборончества», может быть, даже вообще вне сознательного «я»: что первый раз за 15–16 лет своей жизни – винтовки, стоящие в стойке у стены, я почувствовал как винтовки дружественные. Не оружие насилия, а оружие защиты от насилия. Советская винтовка всегда ощущалась как оружие насилия – насилия надо мной, Юрой, Борисом, Авдеевым, Акульшиным, Батюшковым и так далее по алфавиту. Совершенно точно так же она ощущалась и всеми ими… Сейчас вот эти финские винтовки, стоящие у стены, защищают меня и Юру от советских винтовок. Это очень тяжело, но это все-таки факт: финские винтовки нас защищают; из русских винтовок мы были бы расстреляны, как были расстреляны миллионы других русских людей – помещиков и мужиков, священников и рабочих, банкиров и беспризорников… Как, вероятно, уже расстреляны те инженеры, которые пытались было бежать из Туломского отделения социалистического рая и в момент нашего побега еще досиживали свои последние дни в медгорской тюрьме, как расстрелян Акульшин, ежели ему не удалось прорваться в заонежскую тайгу… Как были бы расстреляны сотни тысяч русских эмигрантов, если бы они появились на родной своей земле.

Мне захотелось встать и погладить эту финскую винтовку. Я понимаю: очень плохая иллюстрация для патриотизма. Я не думаю, чтобы я был патриотом хуже всякого другого русского – плохим был патриотом: плохими патриотами были все мы – хвастаться нам нечем. И мне тут хвастаться нечем. Но вот: при всей моей подсознательной, фрейдовской тяге ко всякому оружию меня от всякого советского оружия пробирала дрожь отвращения и страха и ненависти. Советское оружие – это, в основном, орудие расстрела. А самое страшное в нашей жизни заключается в том, что советская винтовка – одновременно и русская винтовка. Эту вещь я понял только на финской пограничной заставе. Раньше я ее не понимал. Для меня, как и для Юры, Бориса, Авдеева, Акульшина, Батюшкова и так далее по алфавиту, советская винтовка – была только советской винтовкой. О ее русском происхождении – т а м не было и речи. Сейчас, когда эта винтовка не грозит голове моего сына, я этак могу рассуждать, так сказать, «объективно». Когда эта винтовка, советская ли, русская ли, будет направлена в голову моего сына, моего брата – то ни о каком там патриотизме и территориях я разговаривать не буду. И Акульшин не будет… И ни о каком «объективизме» не будет и речи. Но лично я, находясь в почти полной безопасности от советской винтовки, удрав от всех прелестей социалистического строительства, уже начинаю ловить себя на подленькой мысли: я-то удрал, а ежели там еще миллион людей будет расстреляно, что ж, можно будет по этому поводу написать негодующую статью и посоветовать товарищу Сталину согласиться с моими бесспорными доводами о вреде диктатуры, об утопичности социализма, об угашении духа и о прочих подходящих вещах. И, написав статью, мирно и с чувством исполненного морального и патриотического долга пойти в кафе, выпить чашку кофе со сливками, закурить за две марки сигару и «объективно» философствовать о той девочке, которая пыталась иссохшим своим тельцем растаять кастрюлю замороженных помоев, о тех четырех тысячах ни в чем не повинных русских ребят, которые догнивают страшные дни свои в «трудовой» колонии Водораздельского отделения ББК ОГПУ, и о многом другом, что я видал «своима очима». Господа Бога молю своего, чтобы хоть эта уж чаша меня миновала…

Никогда в своей жизни – а жизнь у меня была путаная – не переживал я такой страшной ночи, как эта первая ночь под гостеприимной и дружественной крышей финской пограничной заставы. Дошло до великого соблазна: взять парабеллум маленького пограничника и ликвидировать все вопросы «на корню». Вот это дружественное человечье отношение к нам, двум рваным, голодным, опухшим и, конечно, подозрительным иностранцам, – оно для меня было как пощечина.

Почему же здесь, в Финляндии, такая дружественность, да еще ко мне, к представителю народа, когда-то «угнетавшего» Финляндию? Почему же там, на моей родине, без которой мне все равно никоторого житья нет и не может быть, такой безвылазный, жестокий, кровавый кабак? Как это все вышло? Как это я – Иван Лукьянович Солоневич, рост выше-средний, глаза обыкновенные, нос картошкой, вес семь пудов, особых примет не имеется, – как это я, мужчина и все прочее, мог допустить весь этот кабак? Почему это я – не так чтобы трус и не так чтобы совсем дурак – на практике оказался и трусом, и дураком?


Tags: books, history, reflections
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 19 comments